Свежие комментарии

Груперы

Груперы
С чего бы это среди зимы мне вздумалось мечтать о груперах? Потому, что зима – как раз время мечтать. Я плотно сижу дома со старым отцом на суточном режиме без выходных, грузну головой и телом, поэтому питаю мечты о самом светлом и самом прекрасном, что только может быть в жизни.
Есть подозрение, что Средиземное море для меня закончилось, и сразу по нескольким причинам. Очень не хотелось бы этого, поэтому я вспоминаю это море для собственной наживы и напишу о нем. Средиземное море – самое крутое для охоты. Средиземное море – это груперы.
Что значит групер для подводной охоты? То же самое, что скрипка для Паганини. Почему это я сказал — Паганини, пусть будет просто – скрипка для скрипача. Любой скрипач без скрипки не совсем скрипач. Запутался я, пример неудачный. По этому примеру получается, что тот охотник, который не охотился на групера, — плохой? Я этого не хотел сказать. Пусть будет по-другому: кто не видел групера, тот не видел самую лучшую охоту, примерно так.
Если бы мне нужно было одним словом назвать цель или символ подводной охоты, я бы сказал только это слово — групер. Имена групера в разных странах на Средиземном море: Рофос, Грида, Меро, Черня и др., но по сути это везде одно и то же, – живой красивый дорогой деликатес, и куча желающих обнаружить его тайное жилище, и в итоге респект плюс деньги тому, кто вытащил этот деликатес из норы.
Ничто не сравнится с тем чувством, которое испытывает человек, вытащивший из норы групера. Словами описать это чувство никак не получится, потому что для этого нужно специальное слово, более сильное, чем слова счастье и гордость. Слово восторг подходит, пожалуй.
Конечно, есть профессионалы, которые, вытащив групера, испытывают более спокойное чувство, чем восторг. Они беспрестанно ныряют по своему, изученному досконально участку побережья. И такие профессионалы есть на любом берегу, в любом городе или поселке. Как правило, выглядят они неброско, лица обветренные, костюмчики у них старенькие, ласты забитые, а ружья не самые длинные. Они не предполагают подбить с дистанции плавучего трофейного гиганта, они и не занимаются лежками или падениями в глубину (хотя, есть и такие, но их очень мало). Обычные профессионалы думают о том, что им надо отбить свой выход на лодке и получить свой реальный дневной доход, поэтому они ныряют на своих наработанных местах, подчищая свои щели и дыры. Тактика простая, — заметить дырку, куда зашла рыба, и следующим нырком проверить эту дырку. Длинное ружье для этого не очень подходит. Профи стреляют обычно три – пять небольших (от 0,5 до 2 кг) груперов за охоту, плюс другую рыбу, если подвернется. Плюс – схватят пару лобстеров, если это их сезон и если повезет. Лобстер лучше групера, т.к. дороже.
Подводная охота, как таковая, когда-то началась с охоты на групера, однозначно. Охота родилась на Средиземке, а номер один там, как и везде, именно он – групер, меро, рофос. Вообще-то на этом море живут несколько видов груперов и сейчас я говорю, собственно, о самом главном из них – о меро, буром групере. Это массивная, почти круглая в сечении рыба, большая лобастая голова с огромным ртом, нижняя челюсть чуть выступает вперед, вдоль спины царский колючий гребень, хвостовой срез прямой, даже чуть округлый. Большие глаза, выражение морды одновременно наивное и зловещее, взгляд как бы исподлобья. Во время движения меро выглядит неторопливым и даже неуклюжим увальнем, но так только до того момента, пока он не испугался. Стоит охотнику чуть промедлить с выстрелом в убойной ситуации, и попадаешь в пустое место, на котором только что был рофос. Или так: на падении я стрелял большого рофоса, глухо лежащего на песке, выцелил голову и выстрелил. Рофос начал носиться, но я не дал ему уйти в камни и поднял на веревке. Наверху с удивлением увидел, что прострел – вертикально через хвост, рядом с позвоночником, почти в самом узком месте. То есть, в самый момент выстрела рофос стартанул и успел сделать волчок на месте.
Характер групера парадоксальный. Он глупый, любопытный, неторопливый увалень, сонный тупица, по которому ты почему-то не выстрелил во-время, или, совсем наоборот, поспешил и сделал ошибку. Опять же, он хитрый и осторожный, скрытный, молниеносный, изощренный обманщик. Все одновременно и все вместе, как у известных героев из волшебной страны Оз. Этот непонятный и непредсказуемый характер как раз делает групера таким трудным и желанным для подводного охотника. Я бы сказал, что этот характер как раз изменился от первого образа, который я тут обозначил, ко второму, т.е. от открытой добродушной глупости — к скрытности и неприязни. Такой характер, как у одного из бездомных щенков, который сначала был ручным и доверчивым ко всем веселым обитателям летнего туристского бивака. Однако, теплый сезон быстро закончился, туристы разъехались, и щенки стали голодать. До следующего теплого сезона дожил только один, который смог найти себе хозяина, спасшего его от голодной зимы, – обычного сельского огородника. Теперь этот выросший пес недоверчив к туристам и уже не льстится к их дармовому печенью и водянистой колбасе, а наоборот, — он лает на них, когда те лезут воровать виноград.
Сам вижу, что сравнение групера со щенком не очень подошло, не важно. Проще сказать так: как на любой зоне, где есть рыба и есть охотники, произошел понятный прогресс: наивность и доверчивость оказалась глупостью, а хитрость и осторожность позволили выжить. Теперь груперы живут только там, где есть очень хорошие, запутанные, и недоступные для охотников укрытия, и где есть возможность ухода в глубину. Наверно, сейчас для них лучшие глубокие места – это характерные дырчатые скалы и стенки с множеством дырок наподобие сыра. Такой рельеф образуется из мраморной породы и часто встречается в Турции. Простые укрытия под большими камнями, пусть даже и на большой глубине, все уже отработаны охотниками, особенно после появления сонаров последнего поколения, с широким углом захвата. Конечно, под любым хорошим камнем на глубине 40 метров сто процентов жил большой рофос, но этот камень уже нашла бойкая молодежь, а нырнуть с ускорителем на сорок метров для них не проблема. Для Греции это уже наверняка свершившийся факт, а для Турции, возможно, тоже факт, но еще не повсеместный.
Я говорю про Турцию и Грецию, т.к. туда я ездил много раз и видел там море, оно похожее и немного разное. В Италии я не был, но знаю, что итальянцы ездят охотиться в Грецию, а это значит, что в самой Италии груперы кончились, скорей всего.
Суть проблем груперов еще вот в чем. Они питаются всякими головоногими, моллюсками и раками. А человек тоже ест все это, и чем дальше, тем веселей. Лобстер и осьминог хорошо стоят в ресторане, особенно те, которые выловлены бессонными рыбаками здесь, на Средиземном море, а не привезены в рефрижераторе из Тайланда. Наверно, голодный групер не отказался бы и от размороженной тайской креветки, но ему ее не дают, разве только на рыболовном крючке. Я думаю, что когда-то Средиземноморское дно выглядело гораздо живей, чем сейчас. Наверно, на нем было много всяких ползучек и прыгучек, приятных груперу. Теперь дно пустое, и груперам голодно, от этого их количество не очень может сохраняться даже помимо происходящей жестокой охоты и всяких видов лова.
Рыбаки с крючками оккупировали все вертикальные груперные стенки, которые доступны с берега. Они сидят над ними, как пауки, буквально на каждом пальце держа отдельную лесочку. Ведь групера надо тащить моментально, пока он не смог зайти в щель! Крючковые рыбаки — это не добычливые профи, они — мечтатели типа наших подледных рыбаков, которые ходят каждый выходной ловить судаков, и на вопрос «сколько поймал?» имеют лишь ответ «прошлый год сосед поймал». Но это сравнение очень условное, потому, что наш подледник ходит, чтобы отдохнуть от семьи и водки хлебнуть, а средиземноморский груперник идет от своих домашних дел на море именно за своей хрустальной мечтой. Судаков много, а вот груперов очень мало. Но крючковые рыбаки чувствуют (и чувствуют не рукой, а своим сердцем) по дрожи лески, как групер хватает наживку и тащит в нору, а там толстая леска по-любому рвется, потому, что даже маленького групера вытащить из щели невозможно, хоть леской, хоть тросом. Но наверно, крючковые рыбаки все-таки ловят групера раз или два в году, и это их счастье.
Другое дело ловушки-корзины. Ловушка сплетена из проволоки в форме барабана метрового диаметра, сверху есть узкий вход внутрь, куда подложена какая-то тухлятина морского же происхождения. Ловушки не имеют поплавков. Наверно, хозяева за ними ныряют. Либо – высматривают с лодки через маску и подцепляют веревкой с крючком. Ловушки ставят не просто где попало, а кладут именно в том месте, где живут груперы, сто процентов. Значит, этим делом занимаются люди, которые родились на этом берегу и с детства в теме, — они точно знают груперные точки в море вблизи своего населенного пункта. Я лично сам видел одну такую корзину, в которой сидели два несчастных светлых групера по килограмму весом. Верней, сначала их было три, но один оказался с обратной от меня стороны баскета, и, по-видимому, разговаривал через сетку с товарищами, — не мог определиться, как быть ему самому в этой ситуации. Есть тухлую каракатицу хочется, но лезть в корзину страшно. Увидев меня, этот груперок сбежал. Мой товарищ Али, которому я рассказал эту историю, взволнованно сказал: «- ты что, — не вытащил их оттуда? почему? я — всегда вытаскиваю». Тот парень, который ставил эти баскеты, был другом Али, и Али часто обращался к тому за советом: где, в какой сезон, какая рыба и т.п. Но дружба – понятие растяжимое, оказывается. Кстати, в Турции закон строгий, если рыбака поймают с ловушками, дело может закончиться опять решеткой, только крупной.
История с этой корзиной для меня закончилась хорошо, даже очень. Пока я понял, что от меня сбежал маленький групер из-за клетки, потом оглянулся и увидел у себя за спиной большого рофоса, который любопытно смотрел на движение, происходящее у баскета, потом развернулся и скрылся в пещере. Я поднялся наверх, думая, что мой счастливый поезд ушел. Однако, в следующем нырке оказалось, что групер торчит головой вверх из входа этой пещеры, и я его хлопнул с падения. Пещера была не жилая, без хорошего узкого укрытия, а групер, как видно, был глупый, хотя и дожил почти до десяти своих килограмм.
Пожалуй, надо мне остановиться на каком-то одном имени. Пусть это будет Рофос – так это звучит и в Греции и в Турции (вместе с другим турецким именем Грида).
Групер – очень ценный по двум причинам. Во-первых, он редкий и престижный. Однажды в Греции пойманную нами рыбу (а это был дентич, а не групер, но это равноценно) мы отдали в ресторан, чтобы ее нам приготовили. Сидим, ждем, едим салат из креветок (угощал Олег Ляденко, организатор и спонсор той поездки). Вдруг, свет погас, и при свечах под аплодисменты всего обеденного зала нам несут поднос с рыбой, несет сам хозяин ресторана. Мы спрашиваем: «- почему так торжественно, у вас какой-то праздник?» Ответ был: «- конечно. Такая рыба – это праздник, мы ее всегда так подаем». Мы уже сытые, не доели рыбью голову, хозяин пришел, спрашивает, — что не так. «- Мы сытые». «- А у нас от такой рыбы можно оставлять только голые косточки, а голову — едят в первую очередь».
Еще групер ценный потому, что он очень вкусный. Он сам ест живые ценные белки: октопусов, каракатиц, крабов. Однажды я потрошил групака, нашел у него в животе кусок плотного мяса с кулак, совсем не переваренный. Понятно, что это часть моллюска, точь в точь как тело большого моллюска из раковины. Но места откуса нет, кусок целиковый, без повреждения. Непонятное существо, состоящее из одной только мышцы без всего остального. Природа дала мне ответ на другой же день: на ровном илистом дне, глубина больше 25, — какое-то светлое повреждение ила, и там лежит какой-то круглый клубок с прилипшей сверху щепкой. Я взял в руку посмотреть, и это оказался точно такой моллюск без глаз и без усов, как был в групере, — круглый кусок мяса. А щепочка – это тонкая плоская костяная пластиночка, имитирующая укрытие. Прямо сейчас, вспомнив и представив себе, я жалею, что не взял тогда этого моллюска, и не съел. Жизнь стала голодная, а этот шарик сто процентов состоит из одних полезных калорий.
Любое морское существо гораздо вкусней и полезней организму, чем любой наш магазинный продукт, однозначно. Приятная ностальгия — усталость, сумерки, шум моря, туман в голове от ципуры, гомон людей в греческом ресторанчике, липкие от рыбы руки, вкус групера. Вкус стиры (стира – это светлый групер). В своих поездках я редко позволял самому себе есть групера. Рофоса почти никогда, только стиру, — если она маленькая и лишняя. Недавно я вдруг реально почуял эту ностальгию, когда ел у себя дома жареного судака. Объяснение простое: я чуть выпил, и ел голову судака руками, но главное — судак был поджарен на оливковом масле, вот в чем суть. Вкус еды в ресторанах у Средиземного моря – это вкус оливкового масла.
Перед моими глазами картина: глубокий нырок, приближающаяся полянка песка под вертикальной стеной, висячка светлых груперов, которая начинает расходиться в стороны, а ниже этих рядовых резко повернулся и пошел вниз папа-капитан, большой рофос. Такое я видел несколько раз, но всегда было слишком глубоко, и я ни разу не обрыбился с такой красивой компании. Наверно, такие тусовки рыбы уже уходят в прошлое, также как и другая картина -плавающие высоко в толще рофосы или стиры, как бывало когда-то. Вообще — большого рофоса стало не видно. Рофос боится выйти на кормежку днем, к этому его приучила жизнь, он тупо сидит до темноты в своем глухом укрытии.
Еще очень важный нюанс – груперы живут на прозрачной воде. Они хорошо видят. Они хорошо знают место, где существуют, гораздо лучше, чем мы знаем свою собственную квартиру. Осторожный рофос давно знает, что охотник опасен и избегает встречи с ним. От этой прозрачной воды Средиземного моря, и от этих чудесных рельефов, совершенно разных в разных местах, — от всего этого охота на груперов такая заманчивая и волнующая. Плюс – глубина. Или минус глубина, как посмотреть. По всем этим причинам охота на групера – это классика и класс, охота в чистом виде, эстетика и одновременно — ответственность за все свои действия. Никогда не бывает халявного и простого групера. Иногда кажется, что вот она, халява, ан нет. Стоит сделать чуть неточный выстрел, рофос успевает зайти в щель, и, — началась морока вытаскивать его оттуда против шерсти. Это большая проблема. Даже мертвого рофоса или двухкилограммовую стиру очень трудно вытащить. Не важно, что есть крюк, что неглубоко, всего-то 20 или 25, например. Колючки раскрываются, упругое тело амортизирует, и — полный стоп — стира из щели никак не тащится.
Турция. Здесь для многих простых людей, которые с детства жили на этом берегу, рофос (или грида) – волшебное слово, означающее какой-то праздник, ритуал. Человек, которого пригласили посидеть за столом за тарелкой супа из групера, становится твоим другом и должником по жизни. После того, как я в первый раз приехал в Олимпос, там со мной начали здороваться незнакомые люди. Кто-то поел супу, кто-то узнал от знакомых, что — вот этот рыбак стреляет Гриду, и — мне уважение. Потому, что многие в своей жизни никогда, не то, что не ели, а просто даже никогда не видели эту самую гриду. В древние времена простолюдина, которого уличили в съедении групера, могли просто казнить, такие дела.
Большой Рофос выглядит просто волшебно. Любая большая рыба хорошо смотрится и волнует сердце, но большой рофос – это особое зрелище. Даже не знаю, с чем сравнить большого рофоса, неожиданно или ожидаемо увиденного в прозрачной голубой воде. Это всегда на нырке, всегда в красивом рельефе или около него. Суть в том, что такая ситуация бывает редко, может быть, — один раз в неделю, или только раз во всю поездку. И это происходит практически всегда неожиданно. Когда-то было не так. В самые первые свои приезды в Турцию я видел больших рофосов часто, иногда несколько раз в день, иногда – целыми семьями.
Но вот именно очень больших рофосов я видел всегда одиночных, и четко запомнил каждую такую встречу. Запомнил всю ситуацию и четко запомнил каждое место, весь окружающий рельеф, как на фотографии.
Большой рофос для меня – это уже 5 кило, но я сейчас говорю о рофосах по 15 или даже больше. Мой стрелянный рекорд – 12 килограмм, еще был 11, несколько десяток, и все эти выстрелы я помню четко. Хочу оговориться вот о чем. Я взял себе за правило не преувеличивать свои трофеи, поэтому скромно горжусь тем, что имею. Намекаю на некоторых авторов, которые рассказывают о гигантских трофеях и публикуют фото, однако некоторые фото спорные, на мой взгляд. Ведь я тоже делал фото своих скромных трофеев и имею представление. Но, это — отступление от темы, я извиняюсь.
В Турции первые три года я искал лучшие места, набирался опыта. В следующие поездки я уже стрелял чуть ли не в каждую дневную охоту групера 5 кг и больше, а за короткую поездку набиралось пять штук, плюс-минус. Не много, но в сравнении с последующими поездками – совсем не мало, хотя моего опыта и желания добавилось, а рыбы — меньше с каждым разом. Раньше я даже не пытался взять рофоса в норе, я считал так – если спрятался, значит спрятался. Так что, если за недельную поездку я стрелял одного рофоса от 5 до 10 кг, это было хорошо. Нетрудно сосчитать, что за свои десять лет в Турции я стрельнул примерно 15 штук или чуть больше. (Нет, не 10 лет я ездил туда, а больше, почти 15.) Я помню все те ситуации, когда я стрелял рофосов около десятки и больше, — это мое достояние, собственный архив памяти, если можно так сказать. Очень жаль тех рофосов, которых я ранил и не смог взять, но их было не много. Было несколько случаев, не больше трех, когда я тратил почти весь день охоты (или два дня) на неудачные попытки вытащить рофоса из дырки. Этих случаев мало потому, что я по своему характеру редко делаю неуверенный выстрел, то есть просто отказываюсь от такого выстрела. Я не стремлюсь к рекорду, и мне не стыдно признаться в своих реальных успехах или в отсутствии успехов, нет проблем. Конечно, местные профи в Греции и Турции стреляют десять больших рофосов за сезон охоты, это их работа. Я разговаривал с сильными охотниками в Греции и в Турции, для них рофос десять килограмм – большой праздник.
В какой сезон рофосов больше? Когда-то давно от кого-то из москвичей я слышал, что зимой груперы на меньшей глубине. Я несколько раз был зимой на средиземке, несколько раз осенью и много раз весной. Осенью рофосов видел не много, зимой еще меньше, а к концу весны уже больше. Больше всего рофосов мне попадалось летом, хотя я в этот сезон был на Средиземном море всего раза три. Наверно, они размножаются в центре лета, по теплой воде, и при этом теряют часть своей осторожности. Это я сам так подумал, а как обстоит на самом деле — знают другие люди, которые в теме. Кстати, рофосы, по ходу, — гермафродиты. То есть, они могут менять свой пол. В какой-то локальной популяции самка – это самый крупный рофос на территории. Как только ее хлопнули охотники, наиболее крупный из самцов берет на себя нелегкое бремя продолжения рода и становится женской особью, т.е. начинает носить икру. Это я вычитал в каком-то журнале в свое время. Можно только догадываться, как непросто дается бывшему самцу это решение, хотя,… Может, — он всю свою жизнь завидовал, отъедался, дожидаясь своего часа?
Хочу рассказать пару историй об увиденных мной, но не стрелянных больших рофосах. В самый последний день одной из турецких поездок мы со Шмаковым пришли нырять на большую черную скалу слева от пункта Чирали. Это было 10 лет назад. Там очень хорошее место, много пересеченки на дне, с хорошими щелями и дырками, много камней, и это все неглубоко — до 22 метров, дальше – ровняк. На этом месте я много раз видел хорошую рыбу и даже стрелял, например, — рофоса на 10 килограмм. А в этот раз я поплыл без ружья, с камерой в руках, и — мне поперло, просто как во сне. Большие дентичи, потом рофос под десятку, опять рофос чуть поменьше,… Фокус на камере не был выставлен, поэтому ничего не снялось, а в какой-то момент у меня хватило ума вернуться к вещам и сменить камеру на ружье. Я опять поплыл туда, где видел рыбу, и неожиданно попал на новое для себя место. Уже за краем монолитного утеса, который обрывался на песок, оказался одинокий камень — скала размером метров пятнадцать в поперечнике и высотой от песка метров 6-8. Поперек эту скалу пересекала трещина шириной от 10 сантиметров до полметра. Но это все я рассмотрел уже позже. А началось с того, что я с поверхности увидел под собой висящее облачко мелкой рыбки, такое облачко обычно бывает над хорошим рельефом. Я нырнул, и почти сразу увидел под собой огромную рыбу, висящую в толще, а потом уже увидел рельеф снизу. Я даже не сразу понял, что это именно рофос, рыба была совсем недалеко подо мной. Висящая метрах в семи или в пяти над камнем, она спокойно отрабатывала хвостом на течении. Естественно, я просто опешил. Пошел прямо на рофоса, а что еще было делать? Рофос тоже сразу же стал опускаться к трещине, и там образовалась целая очередь: откуда-то взялись еще два небольших рофоса, которые кинулись прятаться в ту же самую щель, причем гигант тормознул и пропустил меньших братьев вперед, а потом прилег на бок, и в таком положении ушел в трещину. Все это произошло в секунду, и — тишина… Я сделал еще два нырка. На первом увидел в щели торчащую голову, только это была не та голова, которую я хотел, а голова рофоса кило на три-четыре, — это тоже неплохо, но все равно не та голова! Пока я раздумывал, пока решил стрелять, — и попал гарпуном уже в пустое место. Еще один нырок сделал — вытаскивать застрявший гарпун. Щель по всей длине уходила вбок, там делала изгиб, — ничего не видно. На этом история закончилась. Теперь можно описать самого рофоса, в той свободной позиции, как я его увидел. Очень длинный и не очень толстый, совсем светлой масти — однотонного львиного цвета, без обычных камуфляжных пятен. Главная часть зрелища – целая грива из присосавшихся миног, еще больше рисовавшая рофоса под льва. Вот и все. Конечно, я в каждый следующий приезд нырял на этот камень, но того рофоса больше не было.
По ходу выскажу свою мысль о том, как сейчас нужно вести себя охотнику при встрече с рофосом. То есть, не какому-то там охотнику, а конкретно мне самому. Когда-то у меня были такие случаи, когда я останавливал нырок, ложился, а любопытный рофос подходил снизу и вставал на дистанции выстрела, ну прямо так, как наш глупый сазан. Из этих редких случаев отнюдь не все закончились точным выстрелом, но речь о другом. Как я уже говорил, удача увидеть рофоса в наше время случается редко. Я по жизни слегка тормознутый, имею привычку замирать в тот момент, когда в поле зрения появляется большая рыба. Но время нынче иное, рыба другая, ждать подхода не приходится, и история с замиранием заканчивается ничем. Поэтому я теперь внушаю себе другую тактику: по возможности быстро сближаться с рофосом, надеясь на то, что тот зайдет в дырку, и мне удастся запомнить ее для своего следующего нырка. Это будет уже реальный шанс.
Другой случай. Уже не турецкий, а греческий. Мне свезло когда-то на шару съездить на Ионические острова в составе группы охотников. Там были два охотника-грека, остальные – россияне из Москвы, Питера и Казани, в том числе Вова Сушенцов, с которым мы подружились. Поездка в целом была очень интересная, но без удачной охоты, все было быстротечно и слегка торопливо, и, скорей всего, от этой причины охота не совсем сложилась. Вот с этой поездки мне запомнился случай с большими Рофосами. В один из дней вместе с Вовой мы сошли с яхты неподалеку от очень явного места – обрывистого выдающегося мыса опять же черного цвета. Мы начали нырять сначала левей его, и по ходу подошли к самому мысу. Приличное течение, на мысу водоворот, в нем стая мелочи. Пролетела стая пеламиды. Нырнув на скальную полочку, я увидел со стороны моря прямо в толще воды, в моем уровне на глубине метров 12-15, двух груперов размером в 6-8 кило, как мне показалось. Они были опять очень светлые, оба с пятнистым рисунком и непропорциональными, очень большими хвостами. Четкости в картинке не было, как будто их прикрывала дымка. Я подумал, что они совсем недалеко от стенки, а дымка – от какого-то искажающего влияния течения. Притворившись, что мне нет до них дела, я всплыл вдоль стенки. Следующий нырок я сделал в нужном направлении, но там уже никого не видно. И никакой дымки. Прозрак такой же, как везде – метров тридцать. После этого я сделал уже нырок на глубину, наискосок от мыса в сторону изгиба берега. Похоже, что в этом месте был прямо какой-то тектонический разлом, линия которого прослеживается от ущелья берега за мысом. С тридцати с лишним метров глубины, куда я прилег, вниз идут грандиозные изломанные каменные композиции, никаким ровным песочком даже не пахнет. Плавает большая стира, очень высоко над дном и не близко от меня, метрах в десяти. Ясно, что подходить она не будет, а мне на такой глубине идти к ней тоже нет возможности, мне пора назад, т.е. вверх. И вот тут, глядя на эту стиру, я опять увидел тех самых двух Рофосов. Теперь они были ниже меня, метрах на сорока, и далеко, но ясно видны в темно-синем сумраке глубокого пространства. Они так же спокойно и неторопливо перемещались в этом космосе, контролируя свой мир. Я всплыл. Стало понятно, что никакой дымки в первый раз не было, просто рофосы были далеко от меня, на пределе видимости, и от этого показались мне маленькими.
Не знаю, какого именно размера были эти Рофосы. Понятно, что самые большие в моей жизни, наверно, — вообще самые большие на этих островах, или — не самые большие, не важно. Ясно, что эта рыба никак не моя, а возможно, что эта рыба вообще не для подводных охотников. Такое у меня осталось впечатление от этого зрелища и от самого этого подводного места, слишком крутого для речного человека. У меня создалось впечатление, что эти рофосы не подпустят к себе охотника. Этот случай — действительно впечатляющий, из разряда чисто созерцательных.
Кстати, побережье острова было западное, а название острова – Итака. Это тот самый остров, на котором в античные времена жил гомеровский царь Одиссей, такие дела.
Теперь надо бы сюда хоть один удачный выстрел для баланса рассказа. Лет пять назад в Турции, мы с Хаканом поехали на море в маленькой лодочке его друга Рамазана, я нырял, а они ловили удочками. День оказался везучим на большую рыбу, я быстро подбил большую акию (ричелу), потом на прицеле был отличный светлый групер на пятеру, но я плохо выстрелил, попал по спинке и групер сошел, а потом я захотел проверить старое место, где года за два до этого я видел хорошую рыбу.
Тот давний случай был такой: я нырнул под вертикальную стенку, там увидел двух хороших рофосов, из которых один пошел вниз по склону, а второй зашел в вертикальную щель. Бывают такие вертикальные щели на стенках, они часто образуют как бы композицию из нескольких дыр-иллюминаторов, соединенных внутри проходом. Вертикальная щель внизу стены расширяется и образует пещеру, которую очень любит большой рофос. Жилая пещера обычно вся опутана лесками, т.к. рыбаки давно вычислили все дома рофосов, и пытаются поймать их, а большой рофос ест наживку и уходит с крючком в нору. Леска рвется рано или поздно и висит немым укором вокруг входа, как балдахин перед царским троном. Снизу груперной норы всегда выстелен такой специфический, очень нежный ил белого цвета, который формируется из выделений рофоса, по всей видимости. Этот ил сам рофос использует для своего прикрытия: в момент захода в дом он бьет хвостом и получается очень плотная дымовая завеса. Так же точно он может делать и внутри дома: ты подплываешь, а он бухает там, — из всех окон дым. Так вот, в первую встречу с этим рофосом я сделал второй нырок и увидел его внутри пещеры, но стрелять не решился, т.к. он стоял неудобно, головы не было видно.
И вот — то же самое место, щель от самой поверхности до подножья стены, я внизу, 23 метра, у щели тихо, никого. Я прилег чуть ниже и почти сразу мимо меня к пещере откуда-то пошел рофос. Такая привычка у него есть: наверно, рофос боится, что его хороший дом могут занять и идет туда прямо мимо охотника. Он шел довольно быстро и близко от меня, я сразу выстрелил, не задумываясь, и подбитый рофос проскочил к дому. Веревку я придержал, но он успел зайти, а я зацепил леску вокруг выступа, и оставил там ружье, поднялся. Лицензии не было, поэтому – я без буя, и ныряю с опаской. Следующим нырком я увидел, что придержанная мной веревка не дала рофосу уйти внутрь, он застрял среди выступающих острых краев, прострел — через мягкое, но вроде бы держит. Рофос сидит тихо, все чудесно. Подошли на лодке мои друзья, я взял второе ружье, чтобы сделать верный выстрел перед тем, как вытаскивать свою добычу. Нырнул, нацелил, чуть промедлил, тут групак начал биться, и сразу скрылся в клубах мути. Я поднялся без выстрела, подождал, опустился опять, — опять групак бьется, и так раза три. Я начал париться: вдруг большой рофос порвется и сойдет с гарпуна? Я не уверен в прочности прострела, мои товарищи волнуются, а у меня пока две рыбы, одна из которых застряла. Мне надо три рыбы: им по одной и мне. То есть не мне самому, а хозяину пансиона, где я живу и столуюсь.
Я сделал выстрел в муть чуть выше первого гарпуна, наверно, — правильно сделал. Через два нырка групер умер, но я никак не могу его вытащить: дотягиваюсь до плавников, приглаживаю их, тяну за гарпуны, качаю, трясу, рву крючком. Рофос только еще хуже заклинился в трещине, наглухо. Я упарился и морально и физически. 23 метра – маленькая глубина для спокойного летнего нырка, но я тороплюсь, упираюсь, а статические усилия забирают много сил. Второй час я мучаюсь с этим рофосом. Вылез в лодку, попил водички, отдышался. Подумал. Всегда надо думать с самого начала, а я думаю потом. В итоге потребовалось еще два нырка. Сначала я отрезал веревки на гарпунах и протолкнул рофоса вместе с гарпунами внутрь норы. Хотя он уже умер, сделать это простое действие слегка страшно,- противоречит страх потери. Последним ныром я подлез в самый низ трещины, где ее расширение, подцепил длинным крюком рофоса за рот, и вытащил его «по шерсти», гарпуны не помешали, все отлично. Рофос — почти десять кило, мои друзья довольны, они оба получили по большой рыбе, и теперь уже вспомнили про злую морскую полицию, про свои срочные домашние дела, я — обойдусь сегодня без рыбы. Себе — в другой раз, такая судьба.
Я мог бы рассказать о всех своих рофосах, но какой смысл? Для меня каждый большой рофос незабываемый, — пусть мне самому и останется. Могу сказать одно: каждый большой рофос – это подарок судьбы, сто процентов. И это повод для личной гордости, ведь рофос стрелян не на десяти метрах, а на тридцатке. Нырять туда, во первых – трудно, во вторых – страшно. Еще скажу: у меня не было ни одного большого рофоса, взятого с предельной глубины. То есть — я ни разу не рискнул на большой глубине, не пошел к рофосу, не стал лезть в нору и т.д. Это мой характер, совсем не героический, ну и пусть. Хотя, рофосы из норы с тридцати метров в воде 11 или 14 градусов, в костюме 7 или 8 мм, — это совсем не слабо, а такое было много раз. Сам себя не похвалишь, никто не заругает.
Безусловно, когда-то груперы жили где попало, притом совсем неглубоко. Чем меньше глубина, тем теплей, светлей, больше мелкой жизни и больше еды для хищника. Но так было раньше. Теперь на меляке тоже есть съедобная мелочь для рофоса, но очень мелкая, все остальное люди съели давно, и взамен ничему не дают вырасти. Но дело не в еде для рофоса, а в том, что сам рофос еда, и ему на меляке не житье.
Мы с Кузнецовым приехали на «Лигу чемпионов», на остров Лерос. Миша говорит: «- мне мой знакомый грек рассказал, что по краю вот этого маленького островка на десяти метрах он легко взял семь больших рофосов». Обныряли мы этот островок. Я не видел на десятке рельефа, в котором, по моим понятиям, могли бы жить рофосы. И на большей глубине, верней – на своей предельной глубине, рофосов я не увидел. Отжились они в Греции на этих глубинах, и уже давно. Это не смотря на то, что Лерос находится на самом краю Греции, в стороне от большого прожорливого туризма. Я сейчас рассказывал о «Лиге чемпионов» восьмилетней давности, то есть, по логике, – в нынешнее время с рофосами ситуация еще тише.
Когда-то и в Хорватии прекрасно жили груперы, их давно съели. В Хорватии чуть меньше глубоких вертикальных рельефов и гораздо больше охотников в пересчете на километр моря, вот поэтому. В 2012 в Хорватии был чемпионат Мира, и груперы на нем были в зачете. Только один человек из ста стрельнул меро, под трешку, и на взвешивании были овации (скорее, овации не спортсмену, а самой рыбе). То же самое я могу сказать об атлантическом береге Португалии, где я был несколько раз: груперы с каждым годом неотвратимо уходят в прошлое. Они сейчас есть только в памяти охотников, не смотря на государственную программу разведения ценных морских видов.
В Атлантике живет (жил) тот же самый средиземноморский бурый групер. Есть такие же груперы в теплых морях. В Таиланде я их стрелял. Там они такие, какие были 50 лет назад в Средиземном море, — не глубокие и доступные, даже жалко было в них стрелять. То есть, тайские груперы были такими глупыми во время тех моих приездов, ведь в Таиланде я был не вчера и не в прошлый год. Все изменяется.
Еще до первой своей встречи с групером я реально представлял себе его внешняк, повадки, и, главное, — понимал его величие, крутизну и ценность. Потому, что дома я во все глаза смотрел итальянское и французское видео, на котором Ребуль таскал меру из нор. Был когда-то такой ящичек к телевизору – видеомагнитофон, в него вставлялись кассеты размером с книжечку. Так что, прежде чем охотиться на самих груперов, я начал охотиться за фильмами о груперах, переписывая их у тех же москвичей. Один из фильмов был черно-белый. Наверно, — самый первый фильм о подводной охоте в истории человечества. Там был упитанный охотник без гидрокостюма, но в очень стильных закрытых плавках, ласты у него были очень короткие, косые, сильно похожие на лягушечьи лапы. Ружье пневматическое, явно самодельное, с вилами на конце. Маска и трубка под стать ластам. У оператора в руках был бокс с крылышками, тоже самодельный, похожий на стрекозу. Кинокамера внутри — пленочная! Но дело не в камере и не в людях, а в рыбе. Там было просто кишло всякой рыбы, даже не всякой, а всей. Глубина 5-10 метров, рыба плавает, носится, лезет к охотнику. И ричелы, и сарго, и груперы, конечно. Можно сойти с ума. Наверно, это было то самое побережье Франции, где теперь уже только один мусор, судя по фильму Кусто. Это я все к тому же – с приходом человека мир изменился. Что будет дальше – понятно. Люди будут стрелять синтетических груперов с электронным мозгом и со съедобным силиконовым мясом, но это еще не завтра.
Я совсем не хочу изображать из себя специалиста по груперам. Совсем не много я их стрелял в своих коротких поездках на Средиземное море. Поездок было много, но коротких, на неделю – две – три, этого мало. Очень хотелось бы отдаться этой охоте надолго, но это, наверно, уже в другой жизни. Да и здоровья уже того нет, какое требуется. Еще требуется лодка, то есть деньги. Ну да ладно, не надо грустить. Даже если моей охоте на группаков финиш, они же реально были, и они со мной.
Самая лучшая охота моей жизни была в Турции. Кроме трех самых первых поездок, я всегда был в одном и том же месте, и нырял на разных участках одного и того же скального массива общей длиной километров тридцать. Очень хорошие там места, где-то очень глубокие, а где-то просто глубокие. Возможно, эти места – одни из самых лучших вообще во всем Мире. Для подводной охоты. И очень там красиво вокруг, просто рай. Спокойная и безмятежная жизнь всегда была у меня там, хорошие товарищи – местные охотники с именами Хакан и Али. Поэтому меня туда тянет, хотя, по теперешним временам, — зря тянет. Вряд ли получится теперь Турция.
Там в разных местах остались виденные мной в разное время груперы, большие и разные. Не меньше десяти хороших точек с очень хорошими рофосами. Меня даже сами места больше тянут, чем именно сам виденный когда-то групер, места притягивают магнитом своей красоты и глубины. Вроде бы, у меня уже есть какая-то чуйка на рельеф, который любят заселять груперы, поэтому — еще интересней. Хотя, все мои секретные данные уже устарели, т.к. на этих своих местах в Турции я не был уже два года.
Наверно, некоторых виденных мной когда-то рофосов уже хлопнули местные охотники. Но все равно, мне кажется, что я приеду когда ни будь на это мое тайное место, нырну, и возьму этого своего большого рофоса. Лежа на диване красиво мечтается, все получается легко.
Я уже говорил, что там, где есть охотники, рыбы нет. Либо она очень умная. Охотятся на средиземке абсолютно везде, это закон современной жизни. Людям хочется есть, работы мало. Груперов хорошо принимают во всех странах, и дороже всего принимают в Греции, как ни странно. Не смотря на кризис, который вроде бы сотрясает эту страну. Хотя, последнее время в Греции цена на груперов упала. Когда-то их брали по 40, а потом стали по 30 евро. Причем, по этой цене стали принимать не всякую рыбу, а именно порционного размера – плюс минус килограмм — два, и только с маленькой дыркой, а не с большой дырой. Эти данные — двухлетней давности от моих греческих знакомых. Последняя моя Греция была в феврале 2014.
Восемь лет назад на Леросе перед Лигой чемпионов Олег Ляденко арендовал для нас очень хороший рыбацкий бот с экипажем. За этот бот он платил 400 евро в день, причем рыбаки брали нашу рыбу в счет оплаты аренды, по цене 40 евро/килограмм. В один из дней Серега Козленко стрельнул Рофоса 18 килограмм, получается – одна рыба с лихвой закрыла день аренды большого катера.
Об этом рофосе. Мы приехали на очень удаленный островок почти у самого турецкого берега. Олегу хотелось сделать фильм про поездку, поэтому я плавал за Мишей Кузнецовым с камерой в руках, надеясь снять хороший материал. Миша нырял глубоко, тридцатку с плюсом, до дна не доходил, а делал горизонтальные проходы в надежде увидеть групера. В то время я довольно часто плавал с камерой за Кузнецовым, и знал привычку Миши к такой тактике. На самом деле, и я сам тоже много раз плавал же таким образом, и — редко удавалось найти рыбу даже на самом лучшем рельефе. На средиземке лучше доходить до самого дна в каждом нырке, это приносит в итоге результат. Так вот, я плавал с камерой, потом мой самодельный бокс хрустнул от обжима, и я поменял его на ружье, и как раз в этот момент подплывает Сергей: «- посмотри, здесь дырка, туда групер зашел на десятку». Я нырнул, глубина двадцать с чем-то, пещера узкая, но лезть в нее можно, нора идет вправо, там мутища. Я всплыл, говорю — давай подождем пока муть сядет, но Серега ныряет и лезет в нору. У него — пневмат с фонарем, чисто украинский речной вариант. Этот вариант, кстати, им здорово послужил и на морях-океанах (я имею в виду сборную Украины на разных чемпионатах). Так вот, Серега влез по пояс, щелчок выстрела, потом он быстро выпятился из дыры, а следом выскочил здоровый рофос с торчащим вперед из головы гарпуном и стал бешено носиться вокруг Сергея. Рассказ длинный, а происходило все это секунды, причем я был рядом, чуть сверху, т.к. нырнул страховать. Поэтому я быстро подплыл, стрельнул и удачно попал «в ушко», рофос умер. Очень динамичное и эмоциональное происшествие. Это был самый большой рофос, какого я видел вживую вблизи, на дистанции выстрела. Рофос 18 килограмм в морском прозраке смотрится грандиозно, — просто как авианосец.
Из этой поездки мне вспомнилось сразу несколько поучительных, на мой взгляд, случаев, но это уже другая история, это потом.
Нечем закончить рассказ про груперов, да и не надо. За окном снег, я провел время, помечтал заодно. Груперы – на средиземке, они существуют независимо от северных людей.

0